
- Правда, все это правда, - подтвердил удивленный Эммануил.
- Ну, да сохранит и помилует господь короля и королеву! - сказала маркиза, медленно выходя из комнаты.
Эммануил был так поражен ее печальными предчувствиями, что не смог произнести ни слова, не попросил остаться, даже не простился. Он стоял задумавшись, подавленный тенью, которую отбросил на него траур матери, но скоро беспечный характер снова взял верх над грустью, и он рассеянно отошел от окна, выходившего к морю, и оперся на другое, откуда видна была вся равнина, простирающаяся между Оре и Ванном.
Через несколько минут граф заметил вдали двух всадников, ехавших по той же дороге, по которой недавно ехал он сам. Всадники, по-видимому, тоже направлялись к замку, и скоро стало видно, что это господин со своим слугой. Первый был одет, как обыкновенно одевались в то время молодые франты: на нем был короткий зеленый сюртук с золотыми позументами, узкие панталоны из белого трико, сапоги с отворотами и круглая шляпа. Волосы были связаны лентой. Он ехал на прекрасном английском скакуне и управлял им с легкостью кавалериста, который полжизни провел в седле. За ним, в некотором отдалении, ехал слуга в красивой, расшитой золотом ливрее, которая соответствовала знатному виду господина. Эммануил, внимательно следивший за спутниками, полагал сначала, что это барон Лектур вздумал удивить его, приехав раньше назначенного времени, но вскоре заметил свою ошибку.
